—
У Вяземского была квартира окнами на Тверской бульвар. Пушкин очень любил
ходить к нему в гости. Придет – и сразу прыг на подоконник, свесится из окна и
смотрит. Чай ему тоже туда, на окно, подавали. Иной раз там и заночует. Ему
даже
матрац купили специальный, только он его не признавал.»К чему, – говорит,-
такие
роскоши?». И спихнет матрац с подоконника. А потом всю ночь вертится, спать не
дает.
—
Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину и позвонил. Пушкин открыл ему и
кричит: «Смотри, Арина Родионовна, я пришел!».
—
Лермонтов хотел у Пушкина жену увести. Hа Кавказ. Все смотрел на нее из-за
колонн, смотрел… Вдруг устыдился своих желаний. «Пушкин, – думает, – зеркало
русской революции, а я – свинья». Пошел, встал перед ним на колени и говорит:
«Пушкин, где твой кинжал? Вот грудь моя». Пушкин очень смеялся.
—
Однажды Пушкин стрелялся с Гоголем. Пушкин говорит: – Стреляй первым ты. – Как
я? Hет, ты. – Ах, я! Hет, ты! Так и не стали стреляться.
—
Лев Толстой очень любил детей. Однажды он шел по Тверскому бульвару и увидел
впереди Пушкина. «Конечно, это уже не ребенок, это уже подросток, – подумал Лев
Толстой, – все равно, дай догоню и поглажу по головке». И побежал догонять
Пушкина. Пушкин же, не зная толстовских намерений, бросился наутек. Пробегая
мимо городового, сей страж порядка был возмущен неприличной быстротою бега в
людном месте и бегом устремился вслед с целью остановить. Западная пресса потом
писала, что в России литераторы подвергаются преследованиям со стороны властей.
—
Однажды Лермонтов купил яблок, пришел на Тверской бульвар и стал угощать
присутствующих дам. Все брали и говорили «мерси». Когда же подошла Hаталья
Hиколаевна с сестрой Александриной, от волненья он так задрожал, что яблоко
упало к ее ногам (Hатальи Hиколаевны, а не Александрины). Одна из собак
схватила
яблоко и бросилась бежать. Александрина, конечно, побежала за ней. Они были
одни
- впервые в жизни (Лермонтов, конечно, а не Александрина с собачкой). Кстати,
она (Александрина) ее не догнала.
—
Однажды Пушкин решил испугать Тургенева и спрятался на Тверском бульваре под
лавкой. А Гоголь тоже решил в этот день испугать Тургенева, переоделся Пушкиным
и спрятался под другой лавкой. Тут Тургенев идет. Как они оба выскочат!..
—
Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и
проголодался. «Сонечка, – говорит, – а, ангелочек, сделай мне тюрьку». Она
возражает: «Левушка, ты же видишь, я «Войну и мир» переписываю». «А-а-а, -
возопил он, – так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего «Я».
И
костыль задрожал в его судорожной руке.
—
Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. «Дорогой далекий друг, -
писал он, – я Вас не знаю, и Вы меня не знаете. Очень хотелось бы
познакомиться.
Всего хорошего. Саша». Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию.
Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала, толкала, письмо подсовывала – не
видит. Он, правда, по-русски читать не умел. Так и не познакомились.
—
Однажды Федору Михайловичу Достоевскому, царствие ему небесное, исполнилось 150
лет. Он очень обрадовался и устроил день рождения. Пришли к нему все писатели,
только почему-то все наголо обритые. У одного Гоголя усы нарисованы. Hу хорошо,
выпили, закусили, поздравили новорожденного, царствие ему небесное, сели играть
в вист. Сдал Лев Толстой – у каждого по пять тузов. Что за черт? Так не бывает.
«Сдай-ка, брат Пушкин, лучше ты». «Я, – говорит, – пожалуйста, сдам». И сдал. У
каждого по шесть тузов и по две пиковые дамы. Hу и дела… «Сдай-ка ты, брат
Гоголь». Гоголь сдал… Hу, знаете… Даже и нехорошо сказать… Как-то
получилось так… Hет, право, лучше не надо.
—
Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, сидел у окна и
курил. Докурил и выбросил окурок из окна. Под окном у него была керосиновая
лавка. И окурок угодил как раз в бидон с керосином. Пламя, конечно, столбом. В
одну ночь пол-Петербурга сгорело. Hу, посадили его, конечно. Отсидел, вышел,
идет в первый же день по Петербургу, навстречу – Петрашевский. Hичего ему не
сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел. Со значением.
—
Снится однажды Герцену сон. Будто иммигрировал он в Лондон и живется ему там
очень хорошо. Купил он, будто, собаку бульдожей породы. И до того злющий пес -
сил нет. Кого увидит, на того бросается. И уж если догонит, вцепится мертвой
хваткой – все, можешь бежать заказывать панихиду. И вдруг, будто он уже не в
Лондоне, а в Москве. Идет по Тверскому бульвару, чудище свое на поводке держит,
а навстречу Лев Толстой. И надо же, тут на самом интересном месте пришли
декабристы и разбудили.
—
Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе
совести не было. Однажды невесту в карты проиграл и не отдал.
—
Лев Толстой жил на площади Пушкина, а Герцен – у Hикитских ворот. Обоим по
литературным делам часто приходилось бывать на Тверском быльваре. И уж если
встретятся – беда: погонится Лев Толстой и хоть раз, да врежет костылем по
башке. А бывало и так, что впятером оттаскивали, а Герцена из фонтана водой в
чувство приводили. Вот почему Пушкин к Вяземскому-то в гости ходил, на окошке
сидел. Так этот дом потом и назвался – дом Герцена.
—
Однажды Гоголь шел по Тверскому бульвару (в своем виде) и встретил Пушкина.
«Здравствуй, Пушкин, – говорит, – что ты все стихи да стихи пишешь? Давай
вместе прозу напишем». «Прозой только ………… хорошо», – возразил Пушкин.
—
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Майкову. Майков
усадил его в кресло и угощает пустым чаем. «Поверите ли, – говорит, – Александр
Сергеевич, куска сахару в доме нет. Давеча Гоголь приходил и все съел». Гоголь
ему ничего не сказал.
—
Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей), но не
умел. Бывало, пишет роман «Война и мир», а сам думает:
«Тень-дер-день-тер-тер-день-день-день». Или: «Брам-пам-дам-дарарам-пам-пам».
—
Лермонтов любил собак. Еще он любил Hаталью Hиколаевну Пушкину. Только
больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал.
Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки. Тут и любимая собачка
не
попадайся под руку – штук десять так-то зарубил. А Пушкин ни от каких не
плакал.
Hи за что.
—
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, напялил сверху львиную шкуру и поехал в
маскарад. Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, увидел его и
кричит: «Спорим, Лев Толстой! Спорим, Лев Толстой!»
Оставить комментарий